Прочерк

— Никогда не решу.

— Почему?

— Видишь ли… Дело в том, что когда я еще любил Аню, то в те минуты, когда не пребывал в обалдении,  — разумом она мне не совсем нравилась. Понимаешь? Она относилась с высокомерием, с пренебрежением к людям. Однажды я спросил у нее о неизвестной мне особе: «Кто это? » Она ответила, сморщив нос: «Одна актрисулька». Почему столь презрительно? Почему актрисулька! Мне это не понравилось. Ты так никогда не скажешь. Ты справедливая.

И немного подумав:

— Даже слишком.

Довспомнив до этих слов, я кинулась из лесу опрометью, точно начался пожар.

…Поле. Высокая рожь. Слава богу, во ржи мы с Митей вместе никогда не бывали. Не случалось. В лесу бывали, у моря бывали, в поле — нет.

Навстречу, по узенькой тропочке,  — две деревенские женщины.

Я осторожно ступила в рожь, освобождая для них дорожку.

— Сивая!  — услышала я шепот у себя за спиной. «Красивая? » — обрадовалась я. И через секунду догадалась: «сивая» по-украински — «седая».

Не помню, когда — до Ворзеля или после?  — я получила письмо из Крыма, из Ялты, от Мирона Левина. Письмо было веселое и с приложением смешных стишков, обращенных к нашей общей ленинградской знакомой, художнице Нине Петровой. Мирон жаловался, что ему никто не пишет, в том числе и она.

Мне же Мирон предлагал приехать к нему в гости на недельку, он приищет мне угол у медицинской сестры и продемонстрирует, как он поправился, поздоровел, окреп, растолстел,  — а эти педанты вра